Все встречи в Питере происходят на Невском, по которому я угрюмо брел, думая о будущем, представлявшимся мне довольно туманным. Там я и повстречал армейского друга Сашку Смирнова, он только что приехал из Вологды.

— Поехали со мной к моему дядьке, он художник, «старикашка» тебе понравится. 

И мы рванули на Петроградку, как выяснилось потом, в «Дом художников» на Песочной набережной. Долго искали его по всему огромному дому, нам сказали, что Анатолий Захарьевич Давыдов в подвале, в экспериментальной литографской мастерской — там мы его и обнаружили за грудой камней.Мастерская его была небольшой, но с огромным четырехметровым окном. Мы достали из сумки бутылки, организовали закуску и приступили к делу.

Дядька повелел называть себя Толей, хотя был старше нас лет на двадцать.

— Знаете что, господа хорошие, мы должны немедленно выпить, иначе сейчас придет моя Анаконда — пардон, Джоконда — и построит нас по росту, где я окажусь в конце строя. — Он приставил ладонь к своей макушке, посмотрев на нас снизу вверх.Она вскоре появилась.

— Татьяна, — протянула она мне руку. Сашкина тетка Анаконда, тоже вологодская, оказалась очень интересной изящной блондинкой. Старикашка ее непрерывно подкалывал, нам тоже доставалось. Делал он это с совершенно серьезным лицом, и только лучики вокруг глаз выдавали его. Весеннее солнце за окном и выпивка привели нас в состояние парения. «В кустах», конечно же, оказалась гитара, и я разлился песнями Клячкина, Визбора и Окуджавы. Потом Сашка схлестнулся с Татьяной на почве каких-то родственных воспоминаний, а Толя отозвал меня в сторону.

На столе были разложены маленькие графические работы: большие буквы, рядом с которыми были нарисованы птички, мухи, кузнечики, черепашки. Может быть, для какого-нибудь букваря или детских кубиков.

— Комбинатовский заказ, завтра несу на худсовет, — пояснил он.

— Толя, ты в каком году живешь? — закипел во мне апологет современного графического дизайна, незнакомый, как потом выяснилось, ни с порядками, ни с традициями официального искусства. — На дворе шестьдесят восьмой год, — бушевал я, — Мондриан и Миро уже изменили лицо современной графики, а ты все еще копошишься в болоте сталинской культуры.

Кажется, он тогда даже присел от моего неожиданного наезда. Его всегда ироничные глаза человека, привыкшего контролировать ситуацию, были беспомощно открыты и выражали смятение.

— Ты кто такой? — приняв почти боксерскую стойку, спросил он.Мы вернулись за стол, налили еще, и я излил ему свою драматическую историю, подкрепив ее злополучным рекомендательным письмом, оказавшимся у меня в кармане.

— Танька, ты посмотри, какого фрукта привел мне твой племянничек. — Его слегка потряхивало, и я понял, что опять вляпался. — В общем, так, завтра придешь ко мне со своими шедеврами, посмотрим, что ты за «гений». А пока что я покажу тебе, как это делается. И он повел меня на антресоли, где была его графика.Теперь я был смущен до крайности. Он показал мне серию прекрасных графических листов — активных, темпераментных, но в то же время тонких и изящных. Толя оказался большим мастером и знатоком женской обнаженной натуры. Его портретные образы были глубоки и интеллектуальны.

Следующий день оказался для меня просто судьбоносным. Просмотрев мои работы, Анатолий молча сел и написал бумагу, в которой он просил дирекцию Ленинградского художественного фонда принять на работу в качестве художника-исполнителя низшей категории своего ученика Кондурова А.А.

И подписал: председатель правления Ленинградского художественного фонда А.З. Давыдов. Я тихо сполз со стула.

— Назначаю тебя «пешкой», — сказал он мне, когда мы снова сели за стол. — Пешка — это фигура, которая может пройти в ферзи, но дальше сам… Так я стал учеником Анатолия Захарьевича. Он много и интересно рассказывал. На стенах квартиры расположилась отборная коллекция работ его современников, которые для нас уже были классиками.

В укромном уголке, не видимом с порога, можно было заметить, например, групповой портрет царской семьи, что в те времена категорически отслеживалось «любопытными органами». Он проводил собственные исследования гибели Есенина, Маяковского. У него были свои версии, суждения, и он заговорщически рассказывал о них друзьям, а впоследствии даже пытался публиковать. Удивительно остроумный человек, он сочинял эпиграммы, не обделив, я думаю, никого из своих знакомых. Они были остры, точны и иногда очень кусачи, как и его рисунки, быстрые и мастерские.

Живописец в нем проявился еще тогда, когда он работал в литографии. Он плавил цвета, накладывая один на другой, часто противоположные, добиваясь мощного внутреннего горения. Конечно же, следующий его шаг, когда он взялся за холст и масло, был абсолютно логичным. Много воды утекло с тех пор. Наверное, не очень часто я его навещал, но помнил о нем всегда — когда делал первые самостоятельные работы, когда меня принимали в Союз художников, когда вручали награды и звания. Рядом со мной все это время, я думаю, было немало таких же его учеников. Я знаю — он помог многим молодым художникам.Он тоже следил за моим движением, часто звонил и подкалывал:

— Ну-ко, ученичек, приходи на мою выставку и посмотри, как я тебе вставил.Он хорохорился до последнего. Отпускал свои шуточки направо и налево. Любил, уже плохо видящими глазами, женщин, попадающих в поле его зрения. И ворчал, не соглашаясь, с быстро убегающим временем. Таким он и останется в нашей памяти, неугомонный «старикашка».