Соседи часто собирались за большим столом. Каждый тащил что мог, кто вареную картошку, кто квашеную капусту. Иногда появлялась американская «лендлизовская» тушенка, до сих пор помню ее вкус. Маминым фирменным блюдом был чай, который она заваривала из высушенных на противне и пережаренных мелко нарезанных арбузных корочек. Над всем этим висел мамин большой самодельный абажур. Он накрывал своим оранжевым теплом стол, уставленный тарелками, с какими-то хитрыми, непонятно из чего изготовленными закусками, на белой скатерти вышитой болгарским крестиком.

За столом сидели рядом путевой обходчик, который на досуге строгал из чурбачков деревянные бельевые прищепки, бухгалтер швейной фабрики, учительница, мой отец – главный инженер треста с удивительным названием КАМЛЕСТРАНССТРОЙ, гость, приехавший из леспромхоза, ну и сосед Сабуров, который все время что-то мастерил.

Мама угощала пирогами с клюквой, покрытой тонкой тестовой колбаской в диагональную клетку. Мужики пили водочку, громко крякая. Потом начинали мериться силой. Двое упирались с одной стороны двери, двое с другой, и кто кого. Много пели, отец тоненьким голоском, как Козловский – «Вдоль по улице метелица метет…». Сабуров басом – «Товарищ Ворошилов первый красный офицер…».

Я спрашивал потом у мамы, — Кто такой Ворошилов? Мама говорит — Это такой воин, он скачет на белом коне и у него в руках шашка, а на лбу красная звезда. Обрывочно я помню себя лет с трех. Это был 1948 год. Сна-чала я познавал мир с маминых рук, и он казался мне подвижным, он то подлетал куда-то вверх, то падал. Точкой отсчета была мамина шея, за которую я крепко держался. Иногда, меня ставили на какое-нибудь возвышение, например огромный пень во дворе, от куда я рукой показывал куда-то вдаль, видимо зная, куда нужно двигаться человечеству.

Над моей кроватью висел репродуктор, из которого лилась очень красивая музыка. Звучал торжественный хор, который пел о том, Что – «мы отстояли весну», что –«наши силы растут» и, -что-« мир победит войну». Сердце наливалось радостью и гордостью за всех нас. Спустя много лет я узнал, что это музыка из кинофильма «Встреча на Эльбе», и написал ее Дмитрий Шостакович. Удивительно глубоко эта мелодия тогда засела в мою совсем юную душу, отголоски ее до сих пор приводят в трепет.

Я познавал мир звуковыми, тактильными и зрительными образами. Помню, как меня по-разило свечение электрического матового плафона в вагоне электрички, мягкое и завораживающее. Оно сопровождалось приливом счастья и поэтому запоминалось на всю жизнь. Это ощущение сопровождало все детство, формируя, видимо мой эмоциональный костяк. Однажды я заметил, как оно исчезло, где-то лет в шестнадцать, и я понял, что детство закончилось. Карандаши и бумага, попали ко мне, как и всем детям, года в четыре. Вместо того, чтобы рисовать зайчиков, кошечек, мам и пап, я начал с того, что изобразил на полном альбомном листе «Похоронную процессию» с лошадью, санями, на котором стоял гроб, с огромным деревянным крестом, лежащем поверх гроба и толпой людей, идущих за этой траурной процессией. Эту картину я наблюдал из окна накануне.