Мы живем среди букв и слов, даже не пытаясь понять их смысл и
назначение. С их помощью мы самоидентифицируемся в этом
мире. Узнавая знакомые буквы или словосочетания, мы определяем себя в том месте и том времени, которое диктует нам эта словесная конструкция. Читая газету, мы не ищем ненужную нам информацию, мы ищем привычные словосочетания, которые убеждают нас в том, что мы живы, что ничего не случилось, что все хорошо или будет хорошо. Новости лучше будут касаться кого-нибудь другого — пожар, наводнение,эпидемия, голод, грабеж, убийство.
От драматических событий мы получаем удовольствие лишь тогда, когда они касаются героев романа, сериала или соседей, лучше вымышленных. Приятнее, когда эти события
сообщаются нам в форме привычно расставленных слов и знаков препинания: «Куда прешься, дура? Проходите быстрее, не задерживайте…».
Они убеждают нас в том, что мы в городе, в привычной среде. Большое количество непонятных, иностранных слов — что мы за границей. Торжественно звучащие слова гимна — что мы кого-то победили. Строгие слова гаишника — что мы проиграли. Знакомые буквосочетания на заборе —что мы на Родине.
Слова являются забором, за которым нам удобно жить. Мы несем
сквозь эту жизнь нашу биологическую матрицу, превращая в продукты распада не только пищу, но и слова. Тем же, кто пытается заглянуть за этот забор, и не только заглянуть, но и воспарить над ним, слова начинают открывать новые, иные смыслы. Мне они открылись.
Я впервые услышал тексты Владимира Шали на одном из «COME IN» клубов, собираемых в моей мастерской для интеллектуального общения.
Его поэзия оказалась одной из тех форм, где слова расставляются совершенно не в том порядке, который предполагает наше образованное ухо.
Слова являются не только носителями смыслов, но, скорее, специальным
препятствием, как в игре, где тебе нужно провести шарик сквозь различные ворота и ловушки, набирая максимальное количество очков. И вот ведя свою мысль сквозь эти «слова-препятствия», тебе открываются новые образы, рождающиеся в твоем мозгу. Ты становишься соучастником поэтического процесса, ты паришь, и новое «препятствие» отбрасывает
тебя в поле новых ощущений. Каждый поэтический блок, благодаря предлагаемой им новой пунктуации, когда вместо точек, запятых, кавычек и
прочих обозначений остается только тире — совершенная «Линия Разделительного Знака». Как считает сам поэт, «таким образом, пауза из устной речи переходит в речь изобразительную, а правописание возвращается
к первописанию, как вода возвращается к первоисточнику». Вот здесь-то, видимо, и наметилось первое движение в сторону изобразительной формы. Писатель — философ, он стремится к развернутым мифологическим, эпическим и философским сюжетам. Египет представляется ему как фундамент мироустройства. Обращаясь к тайнам его истории, ее артефактам, он в изысканной стилизации как бы воссоздает древнеегипетские тексты — своеобразные поэтические папирусы.
ХОЗЯЙКА ПОСЛЕДНЕГО
ЦАРСТВА
175×55, холст,
левкас, поталь, акрил. 2009
A HOSTESS OF THE LAST KINGDOM
175×55, acrylic on canvas, mixed media. 2009
Он читал в окружении моих картин и, как потом признался, чувствовал, как речь попадает в резонанс с окружающими его изображениями.
Предчувствие подсказало ему, что в моих работах уже практически присутствуют те самые знаки тайнописи, которые он пытался вложить в уста своих мифологических персонажей. Я же, вслушиваясь в тексты, представил себе, что мы, гуляя по одному саду, срываем одни и те же плоды, слушая пение одних и тех же птиц.
Мы начинаем играть в очень интересную игру, где слова вызывают
к жизни мертвую поверхность холста, называя голубое — «всего лишь Ветром», а «Пространство Опоздания» одевается в богатую фактуру, подернутую патиной времени, где тексты причудливо вплетаются в ткань сложных поверхностей. И нет нужды иллюстрировать блестяще пропетую поэтом фразу, ибо художественное зрение, как в джазовом диалоге, предлагает свое прочтение «…явления Мраморной Девы». Выставки, которые мы провели вместе — текст и изображение, — стали «диалогом двух художников».
Все его словесные конструкции провоцируют сотворчество, отталкиваясь от них, ты погружаешься в мир запахов, света, в наличие или отсутствие пространства, в трансцедентность происходящего, нет верха и нет низа, нет прошлого и нет будущего, есть только томительное ожидание прозрения.
Приглашая в свои метафизические путешествия, не пытается вести
нас, подобно «сталкеру», одним ему известным путем, но только предлагает различные ступеньки, которыми мы можем воспользоваться либо нет.
Порой лист белой бумаги, лежащий перед ним, приводит его в смятение,
и он выстраивает сверхкрасивую конструкцию, но понимает, что, будучи
практически совершенной, она не имеет продолжения, и сообщает нам
об этом «совершенном несовершенстве», желая продолжить игру с нами.
Этот непрекращающийся диалог позволяет ему не быть одиноким, выходя за пределы. Видимое в невидимом, узнаваемое в неопознанном, осязаемое во внематериальном. Тактильные ощущения через звук, запах через игру света — и все это через слово.
Даже притча — форма, предполагающая назидание — в его исполнении оставляет нам либо горький, либо сладкий осадок, предлагая нам
и другие пути развития сюжета. Умение увидеть ситуацию сверху позволяет автору, еще секунду назад плывущему в Эгейском море, мгновенно трансформируя пространство, перенести нас и поставить в уютный подъезд на Петроградской стороне, где, облизывая губы, ты еще ощущаешь вкус соли.
Эта удивительная способность летать вместе с птицами, ползти вместе с виноградной лозой, переливаться вместе с водой или вином,
становясь молекулой того или другого.
Поэт то многолик, то безлик, то жив, то мертв, то слеп, то зряч. Эта амплитуда раскачивает нас словно качели, то бросая вниз, то останавливая в точке невесомости, когда перехватывает дыхание.
« – Кто в Умозрении Песка – Воспел живую Беспредметность – Тот Князь любого Языка – Кто перешел Границу, где – Главенствует Свобода Зрения – Тот начинается везде –».